Провал как начало пути
– Максим Анисимович, мы рады приветствовать вас в ТГУ. Успели ли вы посмотреть университет и какое первое впечатление?

– Пока не особенно успел, но прошёлся по нескольким местам, где были события, связанные с открытием – павильон и специально построенный куб, где состоялось открытие выставки. Сегодня мы находимся в Научной библиотеке ТГУ, для меня это ещё один взгляд на университет изнутри. 

– Вы любезно согласились принять участие в фестивале искусства и чтения ТОМ. Как вы о нём узнали и чем он вам интересен? 

– Мне позвонила одна из организаторов этого фестиваля Наталия Александровна Почтарёва и коротко рассказала о том, что это за мероприятие. Мне понравилась, с одной стороны, идея такого совмещения книги и искусства, а с другой стороны, мне показались интересными организаторы этого фестиваля – Томский государственный университет и Сибирский филиал Пушкинского музея. Я люблю новые события, фронтиры – зоны соприкосновения разных культур и явлений. Мне всегда это интересно. 

– Вы окончили филологический факультет. Для парней это не самый популярный выбор. Скажите, пожалуйста, на этапе окончания школы перед поступлением на филологический факультет это был единственный вариант для вас или вы ещё какие-то пути для себя рассматривали?

– Нет, филологический факультет – не первый мой выбор. До этого я поступал на физический факультет МГУ, получил двойку на сочинении и провалился. Я решил повысить градус и пойти на филологический факультет на отделение структурной и прикладной лингвистики (ОСиПЛ). Чтобы туда попасть, нужно было сдавать еще и математику, что выравнивало гендерное соотношение, на нашем курсе было много мальчиков. 

Желание пойти на физический факультет оно, скорее, романтическое. Я прочёл роман «Иду на грозу», и мне понравилась сама атмосфера существования физиков. Я рад, что провалился, потому что, конечно, мне интереснее слова и тексты, а не физические абстракции.

Войну полов никто не отменял
– Лингвисты изучают язык как систему, в том числе исследуют, как языки меняются со временем. Можно ли сказать, что язык, его состояние – это индикатор общества в конкретный момент времени? 

– В целом да, но такие слова надо говорить очень аккуратно. Мне кажется чрезвычайно интересной задачей проследить за изменениями языка с точки зрения трансформаций, которые происходят в обществе. Собственно, этим я и занимался, этому посвящен цикл лекций под названием «Русский язык в эпоху больших перемен».   

Русский язык в эпоху революции, русский язык в эпоху перестройки, русский язык, попавший под влияние интернета как нового коммуникативного пространства. Есть даже такая лекция, как «Русский язык и пандемия». Действительно, внешний контекст, социум, социальные изменения очень сильно влияют на язык, если это действительно важные события и изменения.

– В продолжение темы индикаторов, в последнее время появились слова, которые, наверное, тоже представляют собой лакмусовую бумажку – показатель того, что происходит в социуме. Например, в соцсетях появилось и активно циркулирует такое слово, как «тарелочница». Его часто используют мужчины в отношении девушек, женщин, которых они сводили на свидание, но, видимо, это свидание не оправдало их ожиданий. Слово, на мой взгляд, достаточно оскорбительное. О чем свидетельствует его появление? О том, что мужчины стали более мелочными или есть какая-то другая причина?

– Обозначение подобного рода существовало и раньше. Например, о девушках говорили «динамо» или использовали глагол «динамить». То есть девушка могла позволять ухаживать за собой, но не допускать желанного для мужчины финала. Кстати, наряду с «тарелочницей» есть смешное слово – «капучинница», как «тарелочница», но с меньшими запросами: женщина ограничивается чашечкой капучино. Я не думаю, что это оскорбительно. Всё-таки войну полов никто не отменял. И у женщин, и у мужчин есть право и возможность высказаться по поводу другого пола или, как теперь говорят, другого гендера. И вот это как раз пример слова, выстраданного в борьбе. Мужчина хочет достичь финала, женщина в данном случае не хочет, имеет на это право, но мужчина высказывает своё мнение, обидное для дамы, поскольку он, собственно, тоже обиделся. Всё объяснимо.

Интересно, что появилось слово «тарелочник». Но оно не симметрично «тарелочнице», потому что, конечно, на свиданиях, если уж кто-то платит один, то это мужчина, либо счёт делится пополам. «Тарелочник» – это мужчина, который, так сказать, прибивается к женщине, она ему готовит, кормит, но он не выполняет свой мужской долг. Вот вам уже ответ со стороны женщин – «тарелочник». Он же – мужчина-потребитель, но не самец. Такой обмен колкостями мне кажется, естественным, и не стоит это воспринимать слишком всерьёз. 

«Скрепный» бандитский жаргон
– Есть ли какая-то сфера нашей жизни или деятельности, которая порождает наибольшее количество неологизмов? 

– Сложно сказать, ведь статистики нет, но совершенно точно есть области, где неологизмов рождается очень много. Например, если говорить о времени после перестройки, то это, конечно, компьютерная область. Когда в конце 1980-х – в 1990-е годы к нам пришел интернет, случилось масса преобразований, появилось много новых гаджетов. И, конечно, компьютеризация – это огромная волна такая профессиональная. Отсюда появление большого количества новых слов.

Я, вообще, выделял разные лексические волны, хотя это и не научное понятие. Среди них есть небольшая, но довольно любопытная – бандитская волна девяностых. Помните, когда появились люди в красных пиджаках, с так называемыми «голдами» на шее и очень специфическим способом общения. Это называлось «распальцовка», когда во время разговора пальцы торчат в стороны и играют важную коммуникативную роль. 

Тогда появилось много специфичной лексики: «фильтровать базар», «забить стрелку» и прочее. Нужно сказать, это очень патриотичная лексика, в ней мало заимствований, пожалуй, только два корня: рэкет и киллер. Но в основном это была вот такая исконно-посконная лексика. Некоторые слова сохранились и в пост-бандитскую эпоху.

– Что это за эпоха?

– Это время, когда бандиты сохранились, но перестали быть так заметны. Исчезла атрибутика, кто-то погиб, кто-то ушёл в депутаты – и лексика будто бы ушла, но некоторые слова сохранились, потеряв бандитскую ауру. К примеру, слово «наезд», связанный с рэкетом, когда к коммерсанту приходили бандиты и требовали дань, это слово стало обозначением любой агрессии, в том числе достаточной лёгкой. Скажем, две немолодых дамы разговаривают друг с другом, одна чуть повышает голос, а вторая говорит: «Не наезжай на меня». Никакого бандитизма в этом нет, присутствует только идея агрессии – коммуникативной, не очень значительной.

Слово «крыша» тоже освободилось от своего бандитского значения и стала обозначать просто покровителя. Мы видим, что вклад этой волны, может быть, не очень большой, но сама по себе она весьма интересная и что-то от неё осталось.

Если же говорить о профессиональных волнах, богатых неологизмами, то это компьютерная область, реклама, PR, ну и, возможно, финансовая сфера.

Збагойный лемур
– Максим Анисимович, вы с коллегами собрали и издали «Словарь языка Интернета. Ру». Какова цель? Помочь людям, далёким от интернета, может быть, старшему поколению понимать эти слова? Или это просто такое интересное собрание лексических феноменов?

– Такой цели не было, хотя, наверное, словарь можно использовать и таким образом. В первую очередь это была попытка зафиксировать историю. И от начала появления интернета у нас были такие древние слова, как «фидонет», какие-то выражения, возникшие в девяностые годы прошлого века, например, «доброго времени суток». Мы собрали и современные на тот момент мемы, термины и прочее.

Там несколько разделов: «Слова и выражения», «Термины» и очень ценный раздел, посвящённый субкультурам, которые внесли свой лексический вклад: геймеры, анимешники и так далее. Задача была показать языковые механизмы, которые появились и стали очень важными именно для интернет-коммуникации.

Мы даже не гнались за самым писком интернетной моды. У нас последний мем, который вошёл, – это знаменитый, просуществовавший примерно год мем «Карл!», слово, которое добавлялось в конце выражения с некоторым упреком. Оно возникло на основе американского сериала о зомби.

Хотя сегодняшние современные мемы не попали туда, но сами механизмы, которые мы описали, годятся и для сегодняшнего времени. Это и была наша цель. Наверное, словарь можно было бы пополнять бесконечно, но как проект он для меня закончился, и, честно говоря, я считаю его одним из самых удачных.  

Друзей мало, френдов много
– Давайте перейдем к англицизмам. Максим Анисимович, в вашей книге «Русский язык на грани нервного срыва» вы писали, что чрезмерные заимствования из английского вас раздражают. Весной вступил в силу закон о запрете вывесок на иностранных языках. Англицизмы, в принципе, активно изымаются из обращения. Появились специальные словари, с которыми нужно сверяться, можно ли использовать то или иное иностранное слово. Как вы считаете, вот такая борьба за чистоту русского языка принесёт свои плоды или подобные методы не очень эффективны?

– Сложный вопрос. Я сначала скажу, что я продолжаю сталкиваться с незнакомыми словами. В частности, в Томске я вдруг увидел новое слово – студия детейлинга. Вот я не знал, что это такое, прочитал где-то на автомастерской.

В целом заимствования – чрезвычайно полезная вещь. Другое дело, в каком количестве они используются. Когда идёт поток, как было в девяностые годы, это, конечно, затрудняет понимание и вызывает раздражение у обычных носителей языка. Как лингвисту заимствования мне очень интересны. 

Борьба такого рода, как вы сказали, может быть как эффективна, так и не очень. Иногда это просто политический жест.

Я не вижу ничего плохого в латинских буквах, знакомых нам всем, или в табличках «open», «close» или «sale», которые теперь законом запрещаются. Мы всё-таки достаточно образованные люди в целом, чтобы нас это не пугало.

Закон не сильно меняет наше языковое пространство, но приносит много проблем мелкому и среднему бизнесу. Об этом мы сейчас рассуждать не будем. Скажем так, заимствования – большой вопрос, и в разных языковых культурах он решается по-разному. В некоторых культурах от заимствований избавляются, где-то их легко интегрируют в язык.

Наша страна всегда шла по последнему пути, в русском языке огромное количество заимствований из разных культур. В разные эпохи возникали языки, с которыми русский как-то сталкивался. Например, с голландским языком, который теперь принято называть только нидерландским, столкновений не было. В эпоху Петра I, когда он послал молодых офицеров учиться морскому делу, появилась эта линия соприкосновения и в русский язык попало довольно много заимствований тематики морской и не только.

Страх перед заимствованиями, мне кажется, культивируется чрезмерно. Заимствования не опасны, если их успевать обрабатывать. Я бы сказал, что есть заимствования недавние, которые вошли тоже довольно быстро в язык. Слово «лайк», на мой взгляд, не вызывает ни у кого раздражения, оно уже рабочее. В последнее время вошли такие любопытные заимствования, как «хайп», где-то 10 лет назад или позднее в обиход вошло слово «хейт» – ненависть в Интернете, а также особый вид жульничества – «читерство».

Мне кажется, что ничего плохого в этом нет, и даже заимствования «френд» в социальных сетях кажется, скорее, полезным, потому что «френд» и «друг» – это всё-таки разные понятия. У меня есть три друга или четыре, а френдов может быть сотня. Так что эти слова помогают нам различать смыслы, и большой проблемы в заимствованиях я не вижу, но если государство хочет это регулировать, пусть регулирует. 

– В какую эпоху русский язык вам нравится больше всего?

– Я очень люблю современность и люблю ловить самые сегодняшние моменты. Современность – она всегда новая, именно эта «последняя» эпоха мне интереснее всего.

Пиршество для лингвистов
– Когда вы изучаете состояние современного языка, как «обследуется пациент»? Какие области вы смотрите – СМИ, соцсети, что-то ещё?

– До определённого времени для меня и моих коллег главным полигоном для изучения языка речи были социальные сети.

Сейчас это делать всё сложнее, но в какой-то момент это было действительно пиршество для лингвистов, потому что мы фактически могли видеть устную речь. Это разговоры, записанные и сохранённые. Интернет дал хороший толчок для изучения новых интересных лингвистических проблем. Сейчас это всё сложнее делать, поэтому сейчас мы ищем какие-то новые ресурсы. Тем не менее важнейшими источниками доля нас по-прежнему остаются разговорные площадки в Интернете – соцсети, чаты, сообщества и так далее.

– Максим Анисимович, вы основали лабораторию лингвистической конфликтологии, в которой занимаетесь изучением конфликтных коммуникаций в социальных сетях. Скажите, пожалуйста, в этом задействованы только лингвисты или в команде есть люди других специальностей?

– В лаборатории работают лингвисты, но я очень люблю организовывать совместные проекты. И к таким совместным проектам мы привлекаем коллег из других наук. К примеру, словарь, который вы упомянули, кроме лингвистов писали культурологи и психологи. Такая команда как сборная солянка – это всегда интересно, потому что даёт разный взгляд на объект или проблему, позволяет увидеть их в разных измерениях.

Поэтому мы сотрудничаем с психологами, культурологами, социологами. Такой основной круг наших партнёров. У нас есть рабочий семинар, на который мы приглашаем представителей других наук с докладами на близкие темы. К примеру, недавно у нас выступал политолог и рассказывал о политических конфликтах.

Ещё одна тема, которая возникла внутри лаборатории – это конфликтная коммуникация в спорте, так называемый треш-ток, который сегодня очень популярен.

– Что это за стиль?

– Это когда бойцы, боксёры и прочие переругиваются перед поединком. С одной стороны, конфликт, с другой стороны – он игровой, ведь драться всерьёз они будут потом на ринге. Ругаются они для того, чтобы привлечь публику. В своё время Майк Тайсон, знаменитый боксёр, который оскорбил своего соперника и в результате проиграл ему бой, кажется, даже расплакался и сказал: «Я всего лишь продавал билеты». Вот эта фраза говорит о том, что это действительно игровая коммуникация, игровой конфликт.

– Скажите, пожалуйста, а почему это важно? Если смотреть не только с точки зрения науки, но и в плане возможности практического применения тех результатов, которые вы получаете в исследованиях.

– Мне кажется, это чрезвычайно актуально, потому, что если вы пользуетесь социальными сетями или какими-то другими способами общаетесь в интернете, то вы постоянно либо сами вступаете в конфликты, либо видите конфликты вокруг себя. Вот это счастье нам подарил интернет. Конечно, люди конфликтовали всегда, но это было где-то в подворотне, на кухне, а здесь это, как правило, публичное действие. 

Есть даже особые люди, которые любят в этом участвовать, которые задевают других. Если использовать старый дуэльный термин, то это бретёры – дуэлянты, которые являются хорошими стрелками и задевают других людей с целью организовать новую дуэль. Мы изучаем приёмы, с помощью которых эти коммуникативные бретёры разжигают конфликт.

Помимо этого мы исследуем способы замирения, которые позволяют выйти из конфликта грамотно, без особого ущерба для себя. Так что, безусловно, эта информация полезна для обычного человека.

– Максим Анисимович, спасибо за интересную беседу! Приглашаем вас на следующий, юбилейный фестиваль искусства и чтения. Надеемся, что ТОМ V мы тоже будем читать вместе!